З­лая за­ба­ва (Мыс­ли об охо­те)*

С предисловием Л. Толстого

В. Чер­т­ко­в

*О­пуб­ли­ко­ва­но: Чер­т­ков В.Г., 1890. Злая за­ба­ва. Мыс­ли об охо­те (с пре­дис­ло­ви­ем Л. Тол­с­то­го). — СПб. — 24 с.

 

ПРЕ­ДИС­ЛО­ВИ­Е

Нес­коль­ко лет то­му на­зад мне до­ве­лось слы­шать сле­ду­ю­щий раз­го­вор меж­ду мо­ло­дым, на­чи­на­ю­щим охот­ни­ком и быв­шим охот­ни­ком, оста­вив­шим охо­ту, вслед­с­т­вие соз­на­ния без­н­рав­с­т­вен­нос­ти этой за­ба­вы:

Мо­ло­дой охот­ник (с уве­рен­нос­тью). Да что же дур­но­го в охо­те?
Быв­ший охот­ник. Дур­но, без нуж­ды, для за­ба­вы уби­вать жи­вот­ных.

Ни воз­ра­жать про­тив это­го, ни не сог­ла­шать­ся с этим не­воз­мож­но.
Так это прос­то, ясно и не­сом­нен­но. Но, нес­мот­ря на это, мо­ло­дой охот­ник не бро­сил тог­да же охо­ты, а охо­тит­ся до сих пор. Но уве­рен­ность в бе­зо­бид­нос­ти за­ня­тия охо­той на­ру­ше­на; со­весть про­буж­де­на по отно­ше­нию к де­лу, счи­тав­ше­му­ся до­се­ле не­сом­нен­но пра­вым.

И дол­го мо­ло­дой че­ло­век уже не про­о­хо­тит­ся.

Вот это-то дей­с­т­вие не­сом­нен­но про­из­ве­дет эта прек­рас­ная ста­тья на всех тех, ко­то­рые проч­тут ее. Дай Бог, что­бы их бы­ло как мож­но боль­ше, осо­бен­но из мо­ло­де­жи.

Лев Тол­с­той.

15 октяб­ря 1890.

Го­во­рят иног­да, что го­раз­до лег­че ку­пить зай­ца, чем про­во­дить вре­мя в по­го­не за ним. И, дей­с­т­ви­тель­но, ку­пить зай­ца лег­че, но по­куп­ка зай­ца не за­ме­нит для че­ло­ве­ка охо­ты, по­то­му что куп­лен­ный за­яц не отвле­чет че­ло­ве­ка от мыс­ли о са­мом се­бе, о нес­час­тьях; а охо­та, игра, вол­не­ния, пьян­с­т­во, пус­тые за­бо­ты и раз­в­ле­че­ния имен­но и де­ла­ют это.

                                   Пас­каль

Пос­то­ян­но на­по­ми­най мне, со­весть моя, что я ни­ко­му не мо­гу при­но­сить вред без­на­ка­зан­но, что, на­но­ся ра­ну жи­во­му су­щес­т­ву, я этим де­лаю и ущерб сво­ей ду­ше.

                                 Мер­сье

С­п­ро­си­те лю­бо­го охот­ни­ка: в чем глав­ная пре­лесть охо­ты, — ред­кий ска­жет, что ему дос­тав­ля­ет нас­лаж­де­ние прес­ле­до­вать и уби­вать жи­вот­ных. Боль­шин­с­т­во охот­ни­ков ска­жет, что пре­лесть охо­ты не в убий­с­т­ве, а в том, что свя­за­но с ней.

Нап­рас­но ду­ма­ют, ска­жет охот­ник, что са­мый акт уби­е­ния ди­чи или зве­ря сос­тав­ля­ет глав­ное удо­вольс­т­вие охо­ты. Если бы так бы­ло, то го­раз­до про­ще бы­ло бы ре­зать те­лят и кур на скот­ном дво­ре. Не в прес­ле­до­ва­нии и уби­е­нии жи­вот­ных прив­ле­ка­тель­ность охо­ты, а во всех тех раз­но­об­раз­ных ощу­ще­ни­ях и впе­чат­ле­ни­ях, ко­то­рые испы­ты­ва­ет охот­ник с вы­хо­да из до­ма и до воз­в­ра­ще­ния. Охо­та дос­тав­ля­ет че­ло­ве­ку, пос­то­ян­но за­ня­то­му той или иной одно­об­раз­ной де­я­тель­нос­тью, воз­мож­ность выр­вать­ся из сво­ей обыч­ной ко­леи и, за­бы­вая вся­кие услов­ные стес­не­ния, жить урыв­ка­ми с при­ро­дой. И обще­ние его с при­ро­дой на охо­те не огра­ни­чи­ва­ет­ся пас­сив­ным со­зер­ца­ни­ем ее: на охо­те че­ло­век, под­чи­ня­ясь за­ко­ну, свой­с­т­вен­но­му все­му жи­во­му — борь­бе за су­щес­т­во­ва­ние, сли­ва­ет­ся с при­ро­дой и жи­вет за­од­но с ней.

«О­хот­ник упраж­ня­ет в се­бе не толь­ко си­лу и вы­нос­ли­вость те­ла, лов­кость и гиб­кость дви­же­ний, мет­кость гла­за, твер­дость ру­ки, но и не­ко­то­рые ду­шев­ные ка­чес­т­ва: энер­гию, пред­п­ри­им­чи­вость, нас­той­чи­вость. Та­ким обра­зом, кро­ме сбли­же­ния с при­ро­дой, охот­ник раз­ви­ва­ет в се­бе еще та­кие фи­зи­чес­кие и ду­шев­ные си­лы, ко­то­рые при усло­ви­ях го­род­с­кой и во­об­ще ка­би­нет­ной жиз­ни, без­дей­с­т­ву­ют и по­то­му осла­бе­ва­ют. С этой сто­ро­ны охо­та име­ет вос­пи­та­тель­ное зна­че­ние для мо­ло­дых лю­дей: она при­у­ча­ет их по­ла­гать­ся на свои си­лы, обхо­дить­ся без пос­то­рон­ней по­мо­щи; а это осо­бен­но по­лез­но для тех, кто с са­мо­го дет­с­т­ва при­вык во всем, что тре­бу­ет при­ло­же­ния фи­зи­чес­кой си­лы, поль­зо­вать­ся чу­жим тру­дом. Кро­ме то­го, страсть к охо­те бы­ва­ет час­то бла­го­де­тель­на тем, что спа­са­ет мо­ло­до­го че­ло­ве­ка от дру­гих увле­че­ний, гу­би­тель­ных в нрав­с­т­вен­ном и фи­зи­чес­ком отно­ше­ни­ях, как, нап­ри­мер, ви­но, кар­ты, жен­щи­ны. Не­да­ром охо­та счи­та­ет­ся му­жес­т­вен­ным и бла­го­род­ным раз­в­ле­че­ни­ем и поль­зу­ет­ся по­че­том у всех на­ро­дов с са­мых древ­них вре­мен».

Так го­во­рят охот­ни­ки, же­ла­ю­щие оправ­дать и осмыс­лить свою лю­би­мую по­те­ху. И с пер­во­го взгля­да до­во­ды эти ка­жут­ся осно­ва­тель­ны­ми. Но спра­вед­ли­вы ли они в дей­с­т­ви­тель­нос­ти?

В про­дол­же­ние мно­гих лет я был страс­т­ным охот­ни­ком. К за­ня­тию это­му я отно­сил­ся с ве­ли­чай­шей се­рьез­нос­тью, не толь­ко охо­тясь вся­ки­ми раз­лич­ны­ми спо­со­ба­ми, но и те­о­ре­ти­чес­ки изу­чая охо­ту по кни­гам. Ни к че­му на све­те я не отно­сил­ся с та­ким увле­че­ни­ем, как к охо­те: ни­ка­ко­го нас­лаж­де­ния я не знал вы­ше то­го вол­не­ния, ко­то­рое испы­ты­ва­ешь на охо­те. И тем не ме­нее, в ду­шу мою вкра­лось сом­не­ние за­кон­нос­ти это­го нас­лаж­де­ния. Не же­лая бро­сать охо­ту, я вся­чес­ки ста­рал­ся заг­лу­шить в се­бе это сом­не­ние. И сна­ча­ла мне это уда­ва­лось. Но сом­не­ние с го­да­ми все рос­ло, под­та­чи­вая удо­вольс­т­вие охо­ты. И вот кро­шеч­ный едва слыш­ный укор со­вес­ти пос­те­пен­но раз­рос­ся и, на­ко­нец, стал не на шут­ку ме­ня бес­по­ко­ить. Я во­лей-не­во­лей был при­нуж­ден взгля­нуть прав­де в гла­за, и лишь толь­ко я это сде­лал, то тот­час же не­сом­нен­но всем сво­им су­щес­т­вом по­нял зло охо­ты. Те­перь я не мо­гу не приз­на­вать охо­ту де­лом не толь­ко не­че­ло­веч­ным, но пря­мо звер­с­ким и по­то­му свой­с­т­вен­ным раз­ве толь­ко ди­ка­рям и во­об­ще лю­дям, жи­ву­щим еще бес­соз­на­тель­ной жиз­нью, но ни­как не со­от­вет­с­т­ву­ю­щим то­му уров­ню ду­хов­но­го прос­ве­ще­ния, на ко­то­ром мы счи­та­ем се­бя сто­я­щи­ми.

Я пе­рес­тал охо­тить­ся, но еще дол­гое вре­мя, при вся­ком упо­ми­на­нии об охо­те, мне страс­т­но хо­те­лось воз­в­ра­тить­ся к ней, Те­перь, сла­ва Бо­гу, страсть эта сов­сем улег­лась во мне, и я мо­гу, спо­кой­но огля­нув­шись на­зад, под­вес­ти итог все­му пе­ре­ду­ман­но­му и пе­ре­чув­с­т­во­ван­но­му по это­му по­во­ду.

Го­во­рят, что важ­на не са­ма охо­та, а усло­вия, со­пут­с­т­ву­ю­щие ей. Но если бы это бы­ло так, то одно обще­ние че­ло­ве­ка с при­ро­дой мог­ло бы удов­лет­во­рить его. Одна­ко, ведь это­го нет. Ни про­гул­ки, ни ка­та­ния, ни ка­кие бы то ни бы­ло за­ня­тия в са­ду, в по­ле, сре­ди при­ро­ды не мо­гут за­ме­нить охот­ни­ку осо­бен­но­го, спе­ци­аль­но­го охот­ни­чье­го нас­лаж­де­ния, дос­туп­но­го, как, с соз­на­ни­ем сво­е­го пре­вос­ход­с­т­ва го­во­рят охот­ни­ки, толь­ко то­му, в ком есть охот­ни­чье чув­с­т­во.

В чем же сос­то­ит это осо­бен­ное охот­ни­чье чув­с­т­во и вы­зы­ва­е­мое им нас­лаж­де­ние?

Как ни отне­ки­вай­ся охот­ник, глав­ное нас­лаж­де­ние его на охо­те сос­то­ит имен­но в прес­ле­до­ва­нии и уби­ва­нии жи­вот­ных. В этом са­мом и толь­ко в этом весь смысл охо­ты и нас­лаж­де­ние ею, и хва­ле­ное охот­ни­чье чув­с­т­во. Имен­но это, а не что иное, при­да­ет охо­те ее прив­ле­ка­тель­ность.

Го­во­рят еще, что прив­ле­ка­тель­ность охо­ты про­ис­хо­дит отто­го, что, пре­да­ва­ясь ей и отда­ва­ясь свой­с­т­вен­но­му все­му жи­во­му за­ко­ну борь­бы за су­щес­т­во­ва­ние, че­ло­век со­е­ди­ня­ет­ся с при­ро­дой.

Дей­с­т­ви­тель­но спра­вед­ли­во, что если че­ло­век охо­тит­ся для под­дер­жа­ния сво­е­го су­щес­т­во­ва­ния, что бы­ва­ет толь­ко в ред­ких слу­ча­ях, то он под­чи­ня­ет­ся за­ко­ну борь­бы за су­щес­т­во­ва­ние. Но во-пер­вых, это­го ни­ког­да не бы­ва­ет не толь­ко для бо­га­тых, но и без­бед­ных охот­ни­ков; а во-вто­рых, борь­ба за су­щес­т­во­ва­ние для че­ло­ве­ка име­ет осо­бен­ный смысл, едва ли мо­гу­щий вы­ра­зить­ся в фор­ме охо­ты.

Прав­да, что в при­ро­де все пос­то­ян­но бо­рет­ся за су­щес­т­во­ва­ние. Но и у жи­вот­ных борь­ба за су­щес­т­во­ва­ние не огра­ни­чи­ва­ет­ся по­жи­ра­ни­ем сла­бо­го силь­ным. Не мень­ше уси­лия и искус­с­т­ва мно­гие жи­вот­ные при­ла­га­ют к борь­бе с при­род­ны­ми сти­хи­я­ми, устра­и­вая се­бе жи­ли­ща, за­щи­ща­ю­щие их от не­по­го­ды, и то­му по­доб­ны­ми за­бо­та­ми. Для че­ло­ве­ка же глав­ная фор­ма борь­бы за су­щес­т­во­ва­ние сос­то­ит в устрой­с­т­ве жи­лищ, изго­тов­ле­нии одеж­ды и, глав­ное, в до­бы­ва­нии се­бе про­пи­та­ния, — в обра­бот­ке пи­та­тель­ных рас­те­ний. По ме­ре все боль­ше­го и боль­ше­го уда­ле­ния от пер­во­на­чаль­но­го ди­ко­го сос­то­я­ния, фор­мы борь­бы за су­щес­т­во­ва­ние пос­те­пен­но ви­до­из­ме­ня­ют­ся. Са­мая пер­во­быт­ная фор­ма этой борь­бы — зве­ро­лов­с­т­во — дей­с­т­ви­тель­но сов­па­да­ет с при­е­ма­ми борь­бы у жи­вот­ных; но по ме­ре усо­вер­шен­с­т­во­ва­ний усло­вий жиз­ни, эта гру­бая борь­ба с жи­вот­ны­ми де­ла­ет­ся излиш­ней, и в нас­то­я­щее вре­мя че­ло­ве­чес­т­ву уже ста­но­вит­ся вов­се не­нуж­ным уби­е­ние жи­вот­ных да­же для сво­е­го про­пи­та­ния, как то под­т­вер­ж­да­ет­ся все­ми людь­ми, ко­ли­чес­т­во ко­то­рых пос­то­ян­но уве­ли­чи­ва­ет­ся, соз­на­тель­но пи­та­ю­щи­ми­ся одной рас­ти­тель­ной и мо­лоч­ной пи­щей.

И по­то­му охо­та те­перь не есть естес­т­вен­ная фор­ма борь­бы за су­щес­т­во­ва­ние, а доб­ро­воль­ное воз­в­ра­ще­ние к пер­во­быт­но­му зве­ро­по­доб­но­му сос­то­я­нию, с тою толь­ко раз­ни­цей, что для пер­во­быт­но­го ди­ко­го че­ло­ве­ка охо­та слу­жи­ла естес­т­вен­ным де­лом, со­от­вет­с­т­ву­ю­щим и все­му осталь­но­му его обра­зу жиз­ни; для сов­ре­мен­но­го же куль­тур­но­го че­ло­ве­ка та­кое за­ня­тие по­ощ­ря­ет, упраж­ня­ет и раз­ви­ва­ет в нем жи­вот­ные инстин­к­ты, ко­то­рые дав­но уже пе­ре­рос­ли че­ло­ве­чес­кое соз­на­ние.

Сто­ит толь­ко жи­во вспом­нить или пред­с­та­вить се­бе по­ве­де­ние вся­ко­го охот­ни­ка во вре­мя охо­ты для то­го, что­бы убе­дить­ся в том, что он, да­вая пол­ную во­лю худ­шим свой­с­т­вам сво­ей при­ро­ды, при­бе­га­ет к та­ким пос­туп­кам, о ко­то­рых при вся­ких дру­гих обсто­я­тельс­т­вах ему бы­ло бы со­вес­т­но да­же и по­ду­мать.

Су­щес­т­ву­ет раз­ряд пос­туп­ков, не­ко­то­рые при­е­мы дей­с­т­вия, впол­не осно­ва­тель­но приз­на­ва­е­мые не­дос­той­ны­ми по­ря­доч­но­го че­ло­ве­ка. Обман, ко­вар­с­т­во, под­дел­ка под чу­жую лич­ность, за­са­да, вы­жи­да­ние сво­ей жер­т­вы из-за угла, на­па­де­ние на нее сза­ди, прес­ле­до­ва­ние одно­го мно­ги­ми, сла­бей­ше­го силь­ней­шим, до­би­ва­ние ле­жа­че­го, эксплу­а­та­ция в свою поль­зу без­вы­ход­но­го по­ло­же­ния жи­во­го су­щес­т­ва, его го­ло­да, влюб­лен­нос­ти, ро­ди­тельс­кой люб­ви, на­сильс­т­вен­ное отня­тие де­тей у ро­ди­те­лей и ро­ди­те­лей у де­тей, при­ман­ка сво­ей жер­т­вы к вер­ной ги­бе­ли под ви­дом бла­го­де­я­ния — все эти пос­туп­ки мер­з­кие и под­лые са­ми по се­бе, не­за­ви­си­мо от то­го, по отно­ше­нию к ко­му они со­вер­ша­ют­ся. А меж­ду тем, по ка­кой-то по­ра­зи­тель­ной не­сос­то­я­тель­нос­ти, все эти отвра­ти­тель­ные и прес­туп­ные де­я­ния и еще мно­гие дру­гие, по дос­то­ин­с­т­ву по­доб­ные им, без­зас­тен­чи­во, на ви­ду у всех со­вер­ша­ют­ся на охо­те с бе­зот­вет­ны­ми тва­ря­ми те­ми са­мы­ми людь­ми, ко­то­рые не по­да­ли бы ру­ки сво­е­му зна­ко­мо­му, если бы зна­ли, что они сде­ла­ли что ли­бо по­доб­ное с че­ло­ве­ком. Как буд­то лю­дям так не­вы­но­си­мо тя­гос­т­но вес­ти се­бя сре­ди се­бе по­доб­ных, что они отправ­ля­ют­ся в ле­са и по­ля, ра­зыс­ки­вая та­ких жи­вот­ных, над ко­то­ры­ми они мог­ли бы бес­п­ре­пят­с­т­вен­но вы­мес­тить свое стес­не­ние и отдать пол­ную во­лю са­мым низ­ким и звер­с­ким свои нак­лон­нос­тям.

Рас­по­роть кин­жа­лом брю­хо, раз­д­ро­бить об пень моз­ги, рвать на час­ти и т.п., все это са­мые обык­но­вен­ные и да­же нуж­ные пос­туп­ки на охо­те. Но ведь вся­ко­му че­ло­ве­ку естес­т­вен­но жа­леть жи­вот­ных и боль­но ви­деть их стра­да­ния. По­че­му же тем же са­мым лю­дям, как ско­ро они на охо­те, не толь­ко не жал­ко, но и не со­вес­т­но обма­ны­вать, прес­ле­до­вать, гнать, тра­вить и вся­чес­ки му­чить и истя­зать жи­вот­ных? Вся­кий че­ло­век со­вер­ша­ет на охо­те та­кие пос­туп­ки, за ко­то­рые избра­нил или на­бил бы улич­но­го маль­чиш­ку, если бы зас­тал его на со­вер­ше­нии их над жи­вот­ны­ми, не приз­на­ва­е­мы­ми ди­чью.

Пусть вся­кий охот­ник вду­ма­ет­ся в свое по­ве­де­ние по отно­ше­нию тех су­ществ, по ко­то­рым он охо­тит­ся; пусть он на ми­ну­ту пе­ре­не­сет­ся в их по­ло­же­ние, и он при­нуж­ден бу­дет приз­нать, что это так.

У­ди­ви­тель­ное де­ло, мы гор­дим­ся прог­рес­сом ци­ви­ли­за­ции, са­мо­до­воль­но обоз­ре­ва­ем то, что счи­та­ем ее успе­ха­ми во всех воз­мож­ных отрас­лях жиз­ни, и вмес­те с тем не за­ме­ча­ем то­го, что на­ша жизнь час­то осно­ва­на на са­мых ди­ких, нес­п­ра­вед­ли­вых и жес­то­ких на­ча­лах, о ко­то­рых гря­ду­щее че­ло­ве­чес­т­во бу­дет в свое вре­мя вспо­ми­нать с та­ким же отвра­ще­ни­ем, с ка­ким мы те­перь огля­ды­ва­ем­ся на­зад, нап­ри­мер, на раб­с­т­во и пыт­ки.

О­хо­та по сво­е­му зна­че­нию, ко­неч­но, не са­мое важ­ное и во­пи­ю­щее из всех сох­ра­нив­ших­ся бе­зоб­ра­зий прош­ло­го, но без­зас­тен­чи­вое и бес­п­ре­пят­с­т­вен­ное ее проц­ве­та­ние в на­ше вре­мя лю­бо­пыт­но и по­у­чи­тель­но. По­у­чи­тель­но то, что истин­ный смысл охо­ты нель­зя за­ту­ма­нить и прик­ра­сить фаль­ши­вою ли­чи­ною слу­же­ния ка­ко­му-ли­бо ве­ли­ко­му прин­ци­пу, не­об­хо­ди­мо­го буд­то бы для бла­га лю­дей, как за­ту­ма­ни­ва­ет­ся и прик­ры­ва­ет­ся истин­ный смысл боль­шин­с­т­ва про­яв­ле­ний сох­ра­нив­ших­ся до сих пор остат­ков вар­вар­с­т­ва.

Но че­ло­ве­чес­кий ум услуж­лив и всег­да го­тов най­ти бла­го­род­ное оправ­да­ние вся­ко­му сквер­но­му пос­туп­ку. Так бы­ло и со мной, ког­да я усом­нил­ся в за­кон­нос­ти охо­ты, но не хо­тел еще отка­зать­ся от нее. Мне те­перь и со­вес­т­но, и смеш­но вспо­ми­нать о том, сколь­ко хит­рос­п­ле­тен­ных оправ­да­ний я в то вре­мя вы­ду­мы­вал для то­го толь­ко, что­бы как-ни­будь удер­жать за со­бой нрав­с­т­вен­ное пра­во про­дол­жать лю­би­мую по­те­ху.

Пом­ню, что одним из мо­их оправ­да­ний бы­ло со­об­ра­же­ние о том, что вся­кое жи­вот­ное, как хищ­ное, так и не хищ­ное, унич­то­жа­ет дру­гие жи­вые су­щес­т­ва. Не толь­ко волк по­е­да­ет овец и зай­цев, но и за­яц неп­ре­мен­но прог­ла­ты­ва­ет вмес­те со сво­им кор­мом боль­шое ко­ли­чес­т­во на­се­ко­мых, слу­чай­но ту­да по­па­да­ю­щих и ко­то­рым столь­ко же хо­чет­ся жить, как и вся­ким дру­гим жи­вот­ным. А по­то­му, уби­вая на охо­те одно жи­вое су­щес­т­во, я этим са­мым спа­саю жизнь всех тех су­ществ, ко­то­рых оно унич­то­жи­ло бы, если бы про­дол­жа­ло жить. Уте­ша­ясь этой отго­вор­кой, ка­зав­шей­ся мне дос­та­точ­ным до­во­дом, я про­дол­жал охо­тить­ся.

Но вот однаж­ды, стоя на опуш­ке ле­са во вре­мя обла­вы, я выс­т­ре­лом сва­лил вол­ка и под­бе­жал к не­му, что­бы до­бить его тол­с­той пал­кой, при­па­сен­ной для этой це­ли. Я бил по пе­ре­но­си­це, са­мой ниж­ней час­ти вол­чье­го те­ла, а волк с ди­ким исступ­ле­ни­ем смот­рел мне пря­мо в гла­за и при каж­дом уда­ре испус­кал глу­хой вздох. Вско­ре ла­пы его су­до­рож­но за­дер­га­лись, вы­тя­ну­лись, по им про­бе­жа­ла лег­кая дрожь, и они за­ко­че­не­ли. Я по­бе­жал на свой но­мер и, весь за­пы­хав­шись от вол­не­ния, при­та­ил­ся за сво­им де­ре­вом в ожи­да­нии но­вой жер­т­вы. Ве­че­ром, в пос­те­ли, я вспо­ми­нал впе­чат­ле­ния дня, и во­об­ра­же­ние мое все воз­в­ра­ща­лось к той ми­ну­те, ког­да в кус­тах, не­да­ле­ко от ме­ня, пос­лы­шал­ся шо­рох, по­ка­зал­ся на опуш­ке волк и стал ози­рать­ся по сто­ро­нам. Я вспо­ми­нал, как волк, не за­ме­тив ме­ня и слы­ша за со­бой кри­ки за­гон­щи­ков, пус­тил­ся бы­ло прочь от ле­са в степь, как в эту ми­ну­ту я по­ва­лил его выс­т­ре­лом и как стал до­би­вать его.

Я вспо­ми­нал все это с за­ми­ра­ни­ем сер­д­ца и с нас­лаж­де­ни­ем пе­ре­жи­вал вновь свое вол­не­ние. Вспо­ми­ная это, я за­ме­тил, что я с ка­ким-то нас­то­я­щим сла­дос­т­рас­ти­ем упи­ва­юсь стра­да­ни­я­ми изды­ха­ю­ще­го жи­вот­но­го. Мне ста­ло со­вес­т­но за се­бя. И тут я сра­зу не умом, а сер­д­цем по­чув­с­т­во­вал, что это убий­с­т­во вол­ка бы­ло са­мо по се­бе де­лом дур­ным, что ху­же еще са­мо­го де­ла бы­ло мое нас­лаж­де­ние им, и что ху­же все­го бы­ла та не­доб­ро­со­вес­т­ность, с ко­то­рой я оправ­ды­вал все это.

Тог­да толь­ко рас­су­док ука­зал мне и ло­ги­чес­кую не­сос­то­я­тель­ность мо­е­го преж­не­го рас­суж­де­ния в поль­зу охо­ты. Я по­нял, что если я, уби­вая вол­ка, уте­шаю се­бя тем, что спа­саю его жер­т­вы от смер­ти, то, став в по­ло­же­ние са­мо­го вол­ка, я мог бы точ­но так­же ска­зать, что, оста­ва­ясь в жи­вых и по­е­дая, нап­ри­мер, зай­ца, я спа­саю тех на­се­ко­мых, ко­то­рых вмес­те со сво­им кор­мом прог­ло­тил бы за­яц, если бы он остал­ся жить, и т.д. без кон­ца.

Не сто­и­ло бы, по­жа­луй, упо­ми­нать о та­ких жал­ких со­физ­мах. Но при раз­бо­ре их не­воль­но нап­ра­ши­ва­ет­ся ана­ло­гия с те­ми гром­ки­ми фра­за­ми и глу­бо­ко­мыс­лен­ны­ми рас­суж­де­ния, ко­то­ры­ми мы при­вык­ли оправ­ды­вать бо­лее круп­ные бе­зоб­ра­зия сов­ре­мен­ной жиз­ни, уза­ко­нен­ные общес­т­вен­ным мне­ни­ем.

Я пом­ню еще, что одно вре­мя опас­ность, ко­то­рой под­вер­га­ет­ся охот­ник при не­ко­то­рых ви­дах охо­ты, слу­жи­ла в мо­их гла­зах обсто­я­тельс­т­вом, при­да­ю­щим охо­те ка­кое-то осо­бен­ное дос­то­ин­с­т­во. Я не за­ме­чал тог­да то­го, что охот­ник всег­да устра­и­ва­ет­ся так, что для не­го нес­рав­нен­но мень­ше опас­нос­ти, чем для зве­ря; а глав­ное то, что рис­куя для за­ба­вы сво­ей жиз­нью, дан­ной ему для слу­же­ния лю­дям, охот­ник не толь­ко не умень­ша­ет, но уве­ли­чи­ва­ет свою ви­ну. Су­щес­т­ву­ет столь­ко спо­со­бов слу­же­ния ближ­не­му с опас­нос­тью для жиз­ни, что грех под­вер­гать се­бя ей для сво­ей по­те­хи.

Но если охот­ни­ки и гор­дят­ся опас­нос­тью, ко­то­рой они иног­да под­вер­га­ют се­бя, за­то они вов­се не за­ме­ча­ют дру­гой, без вся­ко­го срав­не­ния бо­лее су­щес­т­вен­ной опас­нос­ти, ко­то­рой они пос­то­ян­но под­вер­га­ют­ся при всех, ре­ши­тель­но всех ви­дах охо­ты.

Сос­т­ра­да­ние пред­с­тав­ля­ет одно из са­мых дра­го­цен­ных свойств че­ло­ве­чес­кой ду­ши. Жа­лея стра­да­ю­щее су­щес­т­во, че­ло­век за­бы­ва­ет се­бя и пе­ре­но­сит­ся в его по­ло­же­ние. Этим он осво­бож­да­ет­ся от огра­ни­чен­нос­ти сво­ей отдель­ной лич­нос­ти и по­лу­ча­ет воз­мож­ность чув­с­т­во­вать един­с­т­во сво­ей жиз­ни с жиз­нью дру­гих су­ществ, пред­с­тав­ля­ю­щей­ся ему без сос­т­ра­да­ния не­по­нят­ной и чуж­дой, со­вер­шен­но отдель­ной, не име­ю­щей с его жиз­нью ни­че­го обще­го. Упраж­няя и раз­ви­вая эту спо­соб­ность, че­ло­век приб­ли­жа­ет­ся к сли­я­нию с этой вне-лич­ной жиз­нью, ко­то­рая под­ни­ма­ет на выс­шую сту­пень его соз­на­ние и да­ет ему на­и­боль­шее дос­туп­ное ему бла­го. Та­ким обра­зом, сос­т­ра­да­ние, со­дей­с­т­вуя для дру­гих су­ществ облег­че­нию их стра­да­ний, вмес­те с тем при­но­сит еще боль­ше поль­зы то­му, в ком оно за­рож­да­ет­ся.

Буд­да, Сак­киа-Му­ни, учи­тель сос­т­ра­да­ния, зап­ре­щал сво­им уче­ни­кам уби­е­ние ка­кой бы то ни бы­ло жи­вой тва­ри. Сох­ра­ни­лось тро­га­тель­ное ска­за­ние о том, как один из его стран­с­т­ву­ю­щих пос­ле­до­ва­те­лей наб­рел на со­ба­ку, стра­дав­шую от язвы, на­пол­нен­ной чер­вя­ми. Стран­ник, как го­во­рит пре­да­ние, при­сел, сво­и­ми ру­ка­ми вы­та­щил чер­вей, сгреб их в ку­чу на до­ро­ге и по­шел даль­ше. Но вдруг он вспом­нил о том, что отнял пи­щу у чер­вей, и что они умрут без нее. И ему ста­ло их жал­ко. Он вер­нул­ся на­зад и, вы­ре­зав ку­сок мя­са из сво­ей го­ле­ни, по­ло­жил его в ку­чу чер­вей, что­бы им бы­ло чем пи­тать­ся. И тог­да толь­ко он со спо­кой­ной ду­шой по­шел сво­ей до­ро­гой.

Ска­за­ние это по­у­чи­тель­но не в том, ко­неч­но, смыс­ле, что и нам всем сле­ду­ет отда­вать се­бя жи­вьем на съе­де­ние чер­вям, а в том, что нет пре­де­лов уве­ли­че­ния чув­с­т­ва жа­лос­ти, и что она ни­ког­да не дол­ж­на быть заг­лу­ше­на, а нап­ро­тив, всег­да по­ощ­ря­е­ма.

Жа­лость — одно и то же чув­с­т­во, будь она выз­ва­на стра­да­ни­я­ми че­ло­ве­ка или му­хи. Как в том, так и в дру­гом слу­чае че­ло­век, отда­ва­ясь жа­лос­ти, выс­ту­па­ет из сво­ей лич­нос­ти и уве­ли­чи­ва­ет объем и со­дер­жа­ние сво­ей жиз­ни. И по­э­то­му че­ло­век дол­жен осо­бен­но до­ро­жить вся­ким про­яв­ле­ни­ем в се­бе жа­лос­ти, к ка­ко­му бы су­щес­т­ву она ни бы­ла выз­ва­на. При пер­вом ма­лей­шем проб­лес­ке жа­лос­ти, хо­тя бы и выз­ван­ным са­мым, по-ви­ди­мо­му, нич­тож­ным по­во­дом, сле­ду­ет дать ход это­му чув­с­т­ву, не заг­лу­шая его. Че­ло­век, по­ни­ма­ю­щий зна­че­ние жа­лос­ти, не ста­нет опа­сать­ся то­го, что про­яв­ле­ния ее мо­гут по­ка­зать­ся лю­дям смеш­ны­ми. Что ему за де­ло до то­го, вы­нес­ши на двор и вы­пус­тив из мы­ше­лов­ки пой­ман­ную мышь, вмес­то то­го, что­бы ее убить, он выз­вал нас­меш­ки или не­о­доб­ре­ние окру­жа­ю­щих его лю­дей, ког­да он зна­ет, что этим он не толь­ко спас от смер­ти су­щес­т­во, не ме­нее его до­ро­жа­щее жиз­нью, но, дав сво­бод­ный ход чув­с­т­ву сос­т­ра­да­ния, приб­ли­зил­ся на шаг к той выс­шей жиз­ни все­о­бъ­ем­лю­щей люб­ви, ко­то­рая, не вме­ща­ясь ни в ка­ких услов­ных гра­ни­цах, осво­бож­да­ет его от смер­ти и сли­ва­ет­ся с источ­ни­ком жиз­ни.

Вся­кий охот­ник пос­ту­па­ет как раз на­о­бо­рот: он не раз и не два, а пос­то­ян­но заг­лу­ша­ет в се­бе это дра­го­цен­ное чув­с­т­во жа­лос­ти в са­мом его за­ро­ды­ше. Едва ли най­дет­ся меж­ду охот­ни­ка­ми та­кой, ко­то­рый ни ра­зу не испы­тал хо­тя бы на­ме­ка на чув­с­т­во жа­лос­ти к ка­кой-ли­бо из сво­их жертв. Но вся­кий охот­ник всег­да спе­шит заг­лу­шить это чув­с­т­во, счи­тая его стыд­ным. И вот топ­чет­ся пер­вый, едва еще успев­ший про­бить­ся рос­ток сос­т­ра­да­ния, жа­лос­ти, из ко­то­ро­го вы­рас­та­ет выс­шее и ра­дос­т­ней­шее чув­с­т­во люб­ви. В этом-то пос­те­пен­ном ду­шев­ном са­мо­у­бий­с­т­ве и зак­лю­чат­ся глав­ный вред охо­ты.

Да, с ка­кой сто­ро­ны ни смот­реть на нее, охо­та — де­ло бес­с­мыс­лен­ное, жес­то­кое и гу­би­тель­ное для нрав­с­т­вен­но­го чув­с­т­ва че­ло­ве­ка. А по­то­му и не­у­ди­ви­тель­но, что по­ми­мо злых отно­ше­ний к са­мим жи­вот­ным, охот­ни­ки еще и в обще­нии меж­ду со­бой боль­шей час­тью про­яв­ля­ют са­мые неп­рив­ле­ка­тель­ные сто­ро­ны сво­е­го ха­рак­те­ра. Са­мо­до­вольс­т­во, са­мо­лю­бие, тщес­ла­вие, ухар­с­т­во, хвас­тов­с­т­во, вра­нье, за­висть, зло­рад­с­т­во, все эти и по­доб­ные ка­чес­т­ва пос­то­ян­но про­яв­ля­ют­ся у охот­ни­ков, смот­ря по их вос­пи­та­нию, в бо­лее или ме­нее гру­бой и откро­вен­ной фор­ме. С этим, я уве­рен, сог­ла­сит­ся вся­кий охот­ник, сколь­ко-ни­будь бес­п­рис­т­рас­т­но приг­ля­дев­ший­ся и к сво­е­му соб­с­т­вен­но­му нас­т­ро­е­нию на охо­те, и к отно­ше­ни­ям его то­ва­ри­щей меж­ду со­бой.

Из­вес­т­ная кар­ти­на Пе­ро­ва «Охот­ни­ки» прек­рас­но изоб­ра­жа­ет одну сто­ро­ну этих отно­ше­ний. Во вре­мя зав­т­ра­ка в по­ле, че­ло­век поч­тен­ных лет, оче­вид­но рас­с­ка­зы­вая ка­кое-ни­будь свое охот­ни­чье по­хож­де­ние, зав­рал­ся. Мо­ло­дой его то­ва­рищ, по-ви­ди­мо­му, так еще на­и­вен, что не ре­ша­ет­ся усом­нить­ся в прав­ди­вос­ти поч­тен­но­го рас­с­каз­чи­ка. За­то тре­тий слу­ша­тель че­шет се­бе за­ты­лок с та­ким явным вы­ра­же­ни­ем не­до­ве­рия, ко­то­рое исклю­ча­ет воз­мож­ность ма­лей­ше­го ува­же­ния к се­до­му вру­ну. Все это пос­то­ян­но так и бы­ва­ет.

Вспо­ми­наю дру­гую не­боль­шую кар­ти­ну. Зат­ра­ви­ли ли­си­цу у са­мой но­ры, до ко­то­рой нес­час­т­ной оста­ва­лось толь­ко два скач­ка. Остер­ве­не­лые со­ба­ки, ухва­тив­шись одна за гор­ло, дру­гая за зад, рвут ее в раз­ные сто­ро­ны. Она, ра­зи­нув­ши пасть, за­ды­ха­ет­ся от стра­да­ния и ужа­са. Под­с­ка­кав­шие охот­ни­ки звер­с­ки нас­лаж­да­ют­ся. Один уже сос­ко­чил с ло­ша­ди и под­бе­га­ет к ли­си­це, креп­ко сжи­мая арап­ник, ко­то­рым бу­дет ее до­би­вать. Дру­гой, ста­рик, на всем ска­ку оса­жи­вая ло­шадь, с жи­вот­ной ра­дос­тью впил­ся гла­за­ми на стра­да­ю­щее жи­вот­ное. С раз­ных сто­рон к это­му же мес­ту мчат­ся дру­гие охот­ни­ки.

Ав­тор кар­ти­ны без вся­кой, по-ви­ди­мо­му, зад­ней мыс­ли, прос­то изоб­ра­зил один из са­мых обык­но­вен­ных эпи­зо­дов охо­ты в на­ез­д­ку. Но зри­те­лю, не охот­ни­ку, гля­дя на эту омер­зи­тель­ную сце­ну, ре­ши­тель­но не­воль­но пред­с­тав­ля­ет­ся воп­рос: кто из дей­с­т­ву­ю­щих лиц на­и­бо­лее ско­то­по­до­бен — раз­за­до­рен­ные ли и осви­ре­пев­шие псы, или озве­рев­шие их хо­зя­е­ва.

Есть еще одна кар­ти­на англий­с­ко­го ху­дож­ни­ка, по­ра­зи­тель­ная в этом отно­ше­нии — «Ти­хая осен­няя ночь». На ска­лис­том бе­ре­гу жи­во­пис­но­го, осве­щен­но­го лу­ною озе­ра гро­мад­ный олень, ра­не­ный, но не выс­ле­жен­ный охот­ни­ка­ми, в изне­мо­же­нии опус­тил­ся на зем­лю и испус­ка­ет пос­лед­ний вздох. Над ним, вы­тя­нув­ши квер­ху шею, сто­ит лань и, пла­ча сле­за­ми, отча­ян­но ре­вет с вы­ра­же­ни­ем та­ко­го без­на­деж­но­го го­ря и стра­да­ния, что нель­зя без воз­му­ще­ния по­ду­мать о тех извер­гах, ко­то­рые, со­вер­шив­ши свое кро­ва­вое и праз­д­ное зло­де­я­ние, в эту са­мую ми­ну­ту, ку­ря и рас­пи­вая ви­но и пи­во, ва­ля­ют­ся в крес­лах око­ло пы­ла­ю­ще­го ка­ми­на и обсуж­да­ют свои ге­рой­с­кие охот­ни­чьи под­ви­ги.

Ес­ли бы воз­мож­но бы­ло изоб­ра­зить на кар­ти­не все то стра­да­ние и го­ре, ко­то­рые в те­че­ние сво­ей жиз­ни один толь­ко охот­ник внес в сре­ду прес­ле­ду­е­мых, истя­зу­е­мых и уби­ва­е­мых им жи­вот­ных, то я по­ла­гаю, что как бы черств и бес­сер­де­чен он ни был, он все-та­ки при­за­ду­мал­ся и усты­дил­ся бы.

Нет на­доб­нос­ти, я ду­маю, до­ка­зы­вать сквер­ное вос­пи­та­тель­ное зна­че­ние охо­ты и вред­ное вли­я­ние, ко­то­рое про­из­во­дит та бла­го­вид­ная обста­нов­ка, тот лож­ный оре­ол бла­го­род­с­т­ва и да­же ге­рой­с­т­ва, в ко­то­рый в на­ше вре­мя обле­че­ны са­мые бес­че­ло­веч­ные ро­ды де­я­тель­нос­ти и в том чис­ле охо­та. Ког­да ре­бе­нок или юно­ша ви­дит, ка­кое се­рьез­ное зна­че­ние взрос­лые при­да­ют та­кой пус­той по­те­хе, как охо­та; ви­дит, с ка­ким вни­ма­ни­ем и тор­жес­т­вен­нос­тью обстав­ля­ют­ся все ме­ло­чи, отно­ся­щи­е­ся до этой за­ба­вы, и, глав­ное, ви­дит, с ка­ким нес­к­ры­ва­е­мым нас­лаж­де­ни­ем ува­жа­е­мые им лю­ди за­ни­ма­ют­ся при­чи­не­ни­ем стра­да­ний без­за­щит­ным су­щес­т­вам, то труд­но ожи­дать, что­бы у та­ко­го ре­бен­ка или юно­ши пра­виль­но скла­ды­ва­лись по­ня­тия о доб­ре и зле, о том, что важ­но, что нич­тож­но, что дей­с­т­ви­тель­но дос­той­но ува­же­ния и под­ра­жа­ния, и что, на­о­бо­рот, зас­лу­жи­ва­ет осуж­де­ния и през­ре­ния. По­ис­ти­не жут­ко ста­но­вит­ся за под­рас­та­ю­щее по­ко­ле­ние, ког­да по­ду­ма­ешь о той атмос­фе­ре уза­ко­нен­но­го зла и одоб­ря­е­мых по­ро­ков, ко­то­рой ему при­хо­дит­ся ды­шать в то са­мое вре­мя, ког­да для его пра­виль­но­го ду­шев­но­го рос­та нуж­нее все­го чис­тый воз­дух доб­ра и прав­ды.

Го­во­рят в поль­зу охо­ты то, что мо­ло­дым лю­дям, при­нуж­ден­ным вес­ти одно­об­раз­ную, не сим­па­тич­ную жизнь, одна охо­та дос­тав­ля­ет воз­мож­ность фи­зи­чес­ко­го упраж­не­ния на откры­том воз­ду­хе в не­пос­ред­с­т­вен­ном обще­нии с при­ро­дой. Но и этот до­вод нес­п­ра­вед­лив.

Для это­го са­мо со­бою нап­ра­ши­ва­ет­ся са­мое по­лез­ное, дос­той­ное и мир­ное из всех че­ло­ве­чес­ких за­ня­тий — зем­ле­дель­чес­кое, в раз­лич­ных отрас­лях ко­то­ро­го мож­но най­ти бес­ко­неч­но раз­но­об­раз­ное при­ме­не­ние тем са­мым спо­соб­нос­тям ду­ши и те­ла, упраж­не­ние ко­то­рых ста­вит­ся в зас­лу­гу охо­те. По­сев, па­хо­та, кось­ба, убор­ка хле­ба и се­на, мо­лоть­ба, руб­ка ле­са, раз­лич­ные плот­ни­чьи ра­бо­ты, коп­ка зем­ли, ого­род­ни­чес­т­во, са­до­вод­с­т­во, уход за жи­вот­ны­ми и вы­вод их, — не пе­ре­чис­лишь всех раз­лич­ных за­ня­тий, на­хо­дя­щих­ся в свя­зи с зем­ле­дель­чес­ким де­лом и тре­бу­ю­щих не мень­ше упраж­не­ний фи­зи­чес­ких сил, искус­с­т­ва и сно­ров­ки, не­же­ли стрель­ба или езда вер­хом. При всех этих за­ня­ти­ях обще­ние с при­ро­дой бы­ва­ет пос­то­ян­ное и близ­кое, а так­же и с жи­вот­ны­ми, ко­то­рых в этом слу­чае че­ло­век при­у­ча­ет по­мо­гать ему в ра­зум­ном и важ­ном де­ле, в про­ти­во­по­лож­ность при­у­че­ния их слу­жить праз­д­ной по­те­хе охот­ни­ков.

Выс­ка­зав­ши, как я умел, то, что бы­ло у ме­ня на ду­ше по по­во­ду охот, приз­на­юсь откро­вен­но, что от боль­шин­с­т­ва охот­ни­ков я ожи­даю в ответ лишь нас­меш­ки и глум­ле­ние. Не к лю­дям с уста­но­вив­ши­ми­ся взгля­да­ми, впол­не их удов­лет­во­ря­ю­щи­ми, обра­ща­юсь я в нас­то­я­щем слу­чае, а к то­му срав­ни­тель­но­му мень­шин­с­т­ву пре­и­му­щес­т­вен­но мо­ло­дых лю­дей, в ко­то­рых соз­на­ние еще не за­кос­не­ло, а сох­ра­ни­ло свою пыт­ли­вость и спо­соб­ность раз­ви­вать­ся даль­ше, и ко­то­рые дос­та­точ­но сме­лы, что­бы кри­ти­чес­ки отно­сить­ся к сво­им взгля­дам и в слу­чае нуж­ды изме­нить их, хо­тя бы это и пов­лек­ло за со­бою отказ от ка­кой-ни­будь лю­би­мой по­те­хи.

Жизнь не шут­ка, и нет де­ла жиз­ни, к ко­то­ро­му мож­но бы­ло бы отно­сить­ся шу­тя или лег­ко­мыс­лен­но.

 

Более подробно о вреде  любительской  ( спортивной ) охоты можно прочитать в книге ” Брось охоту-стань человеком” http://www.ecoethics.ru/old/b70/

 

 

26.02.2019   Рубрики: Нет - спортивной охоте!, Новости