Не надо контролировать дикую природу

Э. Кац
В данном очерке я анализирую “зов дебрей”, “зов дикой природы” – наше влечение к ценностям, существующим в природном мире вне человеческого контроля. Для того, чтобы понять эту ценность, мы должны понимать взаимоотношения между технологией и природным миром, те способы и пути, которыми человечество пытается “исправить” и сформулировать природу для того, чтобы она соответствовала нашим задачам. Томас Бирч описал этот проект как “контроль иного” (контроль над иным, чуждым), форму доминирования, которая включает контроль над природой и всеми подобными “чужаками” по отношению к человеческому обществу. Здесь я свожу несколько идей о философии технологии и природе артефактов, а затем объединяю их с темами, поднятыми Бирчем. Я утверждаю, что ценность существует в природе до того момента (до той меры), когда она избегает доминирования со стороны человеческой технологической деятельности. Технология может удовлетворить потребности людей путем создания желаемых нами искусственных продуктов и изделий; но она не может предоставить, заменить или восстановить “дикое” .
Одним из обещаний технологического предпринимательства является создание “новых миров”. Этот оптимистический взгляд на способность технологии улучшить условия человеческого существования основывается на вере в то, что человечество имеет силы изменить физическую структуру мира. Рассмотрим слова Эммануэля Местина:
“…У нас… в руках достаточно силы и мощи для того, чтобы создавать новые возможности почти по мановению руки. Путем осознанно привнесенных масштабных изменений мы можем буквально выжать новые альтернативы из природы. Древняя тирания материи разрушена, и мы это осознаем… Мы можем изменять и формулировать ее в соответствии с нашими целями”.
Не будучи более ограниченной физическими необходимостями “данного” природного мира, наша технологическая мощь позволяет нам создавать новый мир нашей мечты и стремлений. Природу можно контролировать; ее ограничения преодолены; человечество может достичь своего наивысшего потенциала. В понимании Местина, “наша технологическая доблесть буквально взрывается обещанием новой свободы, более высокого человеческого достоинства и раскованных стремлений”.
Признаю, я был зачарован резонансом значений в концепции этого “нового мира”. Технологическое обещание нового достоинства и свободы, безграничных возможностей, освобожденной раскованной мощи, – все это звучит столь же подозрительно, как и обещания, вызванные новыми политическими и социальными условиями Нового Света (нашей родины, Америки) сразу после его открытия европейцами. Но открытый европейцами “Новый Свет (мир)” по сути, не был НОВЫМ; в действительности это был очень СТАРЫЙ мир, мир дикой неприрученной природы, с лишь минимальным присутствием человека, да и само это присутствие было довольно древним. До определенной степени, свобода, достоинство и блага нового человеческого населения были достигнуты за счет более древнего мира природы. Для того, чтобы новый мир стал полезным для человечества, его надо было разработать и культивировать. Новый Свет был вынужден прекратить свое дикое существование.
Это сравнение между покорением американской дикой природы и технологическим контролем над грубой физической материей весьма настораживает. Я не верю в то, что технологический контроль над природой является желаемым завершением и венцом человеческой деятельности. Контроль над природой – это мечта, иллюзия, галлюцинация. Он включает в себя замену дикой природной среды искусственной, созданной человеком средой. Он создает фундаментальное изменение в ценности мира. В свою очередь, это изменение ценности влечет за собой повторное исследование этических отношений между человечеством и природным окружением.
Вполне тривиальным является рассматривать улучшение технологии как “технологическое улучшение, исправление”. Предполагается, что продвинутая технология современного мира может “улучшить” природу. Термин “исправить”, “улучшить” (to fix) используется здесь в двух взаимодополняющих значениях: он предполагает, что нечто было сломано, или что это нечто может быть улучшено. Таким образом, технологическое исправление природы означает, что природные процессы могут быть “улучшены” для максимального достижения удовлетворения и блага людей; и наоборот, нанесенный природе ущерб может быть исправлен путем технологической реконструкции деградировавших экологических систем. Люди используют природу для того, чтобы создавать блага для человечества, и мы можем восстановить природные экосистемы после того, как они были повреждены в процессе использования. Единственный новый аспект этой технологической деятельности – это ее возрастающие размах и мощь. Практический контроль над природными процессами возрос настолько, что мы более не признаем невозможность сделать что-либо; природа может быть улучшена или восстановлена до любых желаемых нами пределов.
Оба эти процесса – улучшение-использование и восстановление природы – ведут к серьезным вопросам о ценностях и моральных обязанностях. Идея о том, что природа должна использоваться (и, если необходимо, то и улучшаться) на благо человека является фундаментальной предпосылкой “ресурсного инвайронментализма” – предполагаемого основного направления в американском природоохранном движении. Согласно этой доктрине, инвайронментальная политика разрабатывается так, чтобы максимизировать удовлетворение человека и минимизировать приносимый человеку вред. Загрязнение атмосферы является проблемой по причине угрозы здоровью людей. Исчезновение вида является проблемой, поскольку вымерший вид мог быть полезным для людей, или же возникающая в результате этого нестабильность экосистем может приносить вред. Парниковый эффект является проблемой, поскольку изменения климата могут иметь критическое воздействие на сельское хозяйство и географию береговой линии. В случае всех экологических проблем основным предметом озабоченности является именно воздействие на человечество.
Это “ресурсно-ориентированные” аргументы в пользу защиты окружающей среды с точки зрения “человеческих интересов” подвергались критике со стороны мыслителей в области разных научных дисциплин, касающихся инвайронментальной философии и инвайронментальной этики. Полный обзор аргументов против так называемой “антропоцентрической” инвайронментальной этики, несомненно, находится за пределами данного обсуждения. Здесь я сфокусирую внимание на одном практическом приложении антропоцентрически-ресурсного мира, который более адекватно соответствует требованиям человеческого благополучия. Как писал Мартин Кригер: “Были созданы искусственные прерии и участки дикой природы, и нет никаких оснований полагать, что эти виды искусственной среды должны быть неудовлетворительными с точки зрения тех, кто сталкивается с ними… Чем плохи пластиковые деревья? Я полагаю, что они вполне приемлемы. Используя пластиковые деревья и тому подобное, можно сделать намного больше того, чтобы большинство людей ощутили, что они действительно общаются с природой”.
Таким образом, Кригер выдвигает доводы в пользу “ответственного вмешательства” для управления, манипулирования и контроля природной среды с целью способствования благу человека. “Суммарное благо сохранения деревьев не имеет места в этической или социальной справедливости”. Поскольку человеческая социальная справедливость, создание и распределение благ для человека является первичной задачей и целью политики, то манипуляция природными процессами и создание искусственной среды обитания есть вполне приемлемая (и, очевидно, необходимая) деятельность человека.
Кригеревское видение “дружественного для пользователя” пластикового человеческого окружения просто бросает в дрожь: это не тот мир, который имеет много сторонников. И все же, основной пункт его аргументации заключается в том, что первичная озабоченность использованием природной окружающей среды человеком неминуемо ведет к политике человеческого вмешательства и манипулирования природой, и соответственно, к созданию искусственной среды. Если человечество собирается использовать и улучшать его для удовлетворения человеческих потребностей, пожеланий и интересов, то венцом этого процесса станет технологически созданный по нашему шаблону “новый мир”. Не будет больше “дикой” природы, а только контролируемая природа, приносящая только приятные впечатления.
Восстановление природы, политика “исправления”, “починки” поврежденных экосистем и местообитаний ведет к сходным результатам. Центральным вопросом является ЦЕННОСТЬ восстановленной окружающей среды. Если восстановленная среда есть адекватная замена существовавших ранее природных сред обитания, то тогда люди могут использовать, повреждать, разрушать и заменять природные единицы и местообитания вообще без каких-либо моральных последствий. Ибо ценность природной единицы вообще не требует сохранения.
Однако, ценность восстановленной окружающей среды является проблематичной. Роберт Эллиот утверждал, что даже технологически совершенная продукция природной территории не эквивалентна оригиналу. Эллиот использует аналогию с подделкой произведения искусства, когда даже совершенная копия теряет ценность оригинального произведения. Что отсутствует в подделке – так это причинная история оригинала, тот факт, что определенный человек-художник создал конкретное произведение в определенный исторический период. Хотя копия может быть приносящей столь же исключительное удовлетворение, как и оригинал, однако знание того, что это не то произведение, которое было создано определенным художником, искажает и обесценивает наше восприятие. Аналогичным образом, мы ценим природную территорию по причине ее “особого типа преемственности с прошлым”. Эта история, как утверждает Юджин Харгроув, обеспечивает аутентичность, подлинность природы. Он пишет: “Природа не просто совокупность природных объектов… Когда мы восхищаемся природой, мы также восхищаемся ее историей”. Таким образом, воссозданная природа – это фальшивая природа, она является искусственным созданием человека, а не продуктом исторических природных процессов.
Технологическое “улучшение”, “исправление” поврежденной и деградировавшей природы – это иллюзия и фальшь, я всегда называл это “большей ложью”. Как и всегда с технологией, продукт, результат восстановления природы есть созданный человеком артефакт, а не конечный результат исторически основанных природных процессов. Конечно же, артефакты могут иметь позитивную или негативную ценность. Однако, ценность искусственно восстановленной природной среде весьма проблематична именно по причине того, что она, подделка, пытается сравняться с оригиналом.
Таким образом, обе формы технологического вмешательства в природный мир ведут к одному и тому же результату: установление искусственного мира, а не восстановление природного. Когда наша политика заключается в использовании природы к нашей выгоде и благу, то тогда мы логически приходим к целому ряду “ответственных вмешательств”, которые манипулируют природными процессами для создания наиболее приятных из возможных человеческих восприятий. Когда же наша политика заключается в восстановлении и “исправлении” деградировавшей природной среды, то тогда мы приходим в результате к неаутентичной, далекой от подлинника копии. Технологическое “исправление” природы просто производит артефакты для удовлетворения человеческих интересов.
Теперь вопрос о ЦЕННОСТИ заостряется. Мы можем спросить: “Какова ценность артефактов и какие моральные обязанности проистекают из этой ценности?” Или, точнее: “Как именно ценность артефактов и проистекающая моральная ответственность отличаются от ценности и моральных обязанностей по отношению к природе?” Будучи сформулированной таким образом, эта проблема приводит к ясному ответу: артефакты отличаются от природных объектов своим антропоцентрическим и инструментальным происхождением. Артефакты есть продукты глобального человеческого проекта достижения доминирования над природным миром.
Концепции функции и цели являются центральными для понимания артефактов. В противовес природным объектам, артефакты созданы для определенной цели. По сути они – антропоцентрические аргументы, орудия или объекты, которые служат функциям человеческого существования. Существование артефактов концентрируется на жизни человека. Невозможно представить себе артефакт, который не был бы сконструирован для удовлетворения какой-либо задачи человека; ибо без предвидимого использования объект просто не был бы создан.
Антропоцентрическая полезность артефактов коренным образом отличается от сущностных характеристик природных объектов, видов и экосистем. Живые природные единицы и системы единиц эволюционируют для заполнения экологических ниш в биосфере; они не сотворены для того, чтобы удовлетворять человеческие потребности и интересы. Эндрю Бреннан поэтому и утверждает, что природные объекты не имеют внутренне присущих им функций: они не созданы для определенной цели; для них нет заранее установленного способа использования. Мы можем утверждать так, как будто природным индивидуумам (например, хищникам) зарезервирована роль, которую они играют в экосистемном благополучии (поддержание оптимального уровня популяции), но такое утверждение является метафорическим или вводящим в заблуждение. Никто не создал и не спланировал пуму в качестве регулятора популяции оленей.
С моральной точки зрения, различие между социально сконструированным артефактом и эволюционно возникшей природной отдельностью в целом не проблематично. Антропоцентрическая инструментальность артефактов не есть предмет серьезной моральной озабоченности, поскольку большинство артефактов спланированы для использования в человеческих социальном и культурном контекстах. И, однако, человеческое вмешательство, вторжение в “дикую” природу есть совершенно иной, отличающийся процесс. Харгроув отмечает, как человеческое вмешательство изменяет эстетическое восприятие природы: “Попытка манипулирования природой, даже предпринятая из эстетических побуждений, неблагоприятно изменяет природу с эстетической точки зрения. В историческом аспекте, манипуляция природой (даже с целью улучшить ее) всегда рассматривалась как попытка подчинения или доминирования”. Это проистекающее из человеческого вмешательства доминирование может быть обобщено и более широко, за пределы эстетических оценок: оно ведет к большему, нежели просто утрата красоты. Управление природой приводит к наложению наших антропоцентрических целей на те территории, которые существуют за пределами человеческого общества. Мы вторгаемся в природу для того, чтобы создавать так называемые “природные объекты” и типы среды, основанные на моделях из человеческих желаний, стремлений, интересов и удовлетворений. При этом мы присоединимся к проекту достижения человеческого доминирования над природой: реконструкции природного мира “по нашему образу и подобию”, чтобы он подходил для наших целей.
Нужно ли спрашивать, почему доминирование является моральным вопросом? В контексте гуманитарной, социальной и политической мысли, доминирование есть зло, которое ограничивает, отвергает или нарушает личную (и социальную) свободу и автономию. В контексте инвайронментальной философии, доминирование есть антропоцентрическое изменение природных процессов. Составляющим природу отдельностям и системам не позволяется быть свободными, следовать их собственному независимому и не спланированному пути развития. Даже Харгроув, который подчеркивает эстетическую ценность природы, рассматривает потерю свободы как основное, центральное зло доминирования: “это уменьшает, ограничивает способность природы к творчеству”. Где бы он ни появлялся, в природе или человеческой культуре, процесс доминирования бьет по первостепенной ценности самореализации, самопроявления.
Но уместен ли здесь этот анализ доминирования? Имеет ли смысл говорить, что мы можем отвергать автономию, самоопределение, самореализацию природных, а не человеческих отдельностей? Центральным допущением этого анализа есть то, что природные единицы и системы имеют свою собственную внутреннюю ценность, ту ценность, которая стоит выше инструментальности, проектов, стремлений и интересов. Природа – это не только физическая материя, являющаяся ОБЪЕКТОМ технологической практики и изменения; она также и СУБЪЕКТ, со своими внутренними процессами и историей развития, независимой от человеческих вмешательства и деятельности. Таким образом, природа имеет ценность, которая может быть ниспровергнута и разрушена в процессе осуществления человеческого доминирования. Таким образом, человеческое доминирование, изменение и управление являются предметами моральной озабоченности.
Но имеет ли право “дикое” что-либо требовать от человечества? Ответ на этот вопрос определяет моральный статус человеческого доминирования над природой. Обладает ли дикая природа, этот природный мир, нетронутый человеческим технологическим изменением, – обладает ли он моральной ценностью, которую стоит сохранять? Действительно ли создание технологического “нового мира” является моральным ущербом, вредом? Разрушает ли оно ценность оригинального исходного Нового Света после европейского открытия американской неприрученной и “дикой” нетронутой природы? Как мы определим методологию для ответа на эти вопросы?
Как раз в этом месте мои мысли возвращаются к моим встречам с виргинскими белохвостыми оленями на острове Файр. Олени не являются по-настоящему дикими, ибо они более не боятся человеческого присутствия на острове. Они, кажется, понимают, что летние обитатели острова – не охотники. Эти люди приходят с солеными сухариками, а не с ружьями. И все же имеются некоторые жители, которые весьма озабочены существованием оленей. Олени переносят клещей, которые в свою очередь участвуют в жизненном цикле возбудителя болезни Лайма. Олени пожирают цветы и овощи в ухоженных садиках. Они непредсказуемы, могут сбить человека с ног. Таким образом, значительная часть человеческого населения острова хочет, чтобы на оленей охотились и/или удалили их с острова.
Даже сама мысль о возможной потере этих оленей беспокоит меня – и до недавнего времени я не вполне осознавал, почему. В моменты моих рациональных озарений я осознаю, что они не вполне “дикие”, что они преуспевают и благоденствуют на острове Файр по причине неестественного отсутствия хищников; численность их популяции можно снизить без какого-либо заметного вреда для самого их стада или иных природных экосистем на барьерной косе. Тем не менее, они напоминают нам о том, что силы доминирования и подчинения не во всем и не всегда преуспели.
Бирч описывает процесс сохранения дикой природы как ее “заключение”, “заточение””технологической империей” – то есть, первичной, основной социально-политической силой современного мира. Весь процесс создания и поддержания (заповедников, заказников и прочих) резерваций дикой природы путем применения человеческого закона – есть противоречие, поскольку сама “дикость” (свойство, способность оставаться в диком состоянии) разрушается с помощью человеческой системы: “Заповедные участки (резервации) дикой природы не предназначены для того, чтобы быть исключенными из единой ткани доминирования, местами, где дозволена “анархия”, где природа действительно освобождена. Вовсе нет. Буква закона превыше всего. Точно так же, как резервации дикой природы создаются в соответствии с законом, в соответствии с законом же они могут быть и уничтожены. Всегда остается эта угроза полного уничтожения”.
Доминирование над природной “дикостью” – всего лишь один пример системы власти. Весь смысл, цель и значение имперской власти, ее наиболее основное законное обоснование, – дать людям контроль над иным.
Именно здесь Бирч видит противоречие – в имперском технологическом доминировании над дикой природой. “Дикое все еще здесь, и оно все еще дикое”, и оно поддерживает свою целостную сущность. Я полагаю, что дикое, “иное” в природе остается, поскольку его существование парадоксально необходимо для самих сил имперской власти. Если не имеется какого-либо “иного”, определенного в плане жертвы доминирования, то тогда власть и мощь империи становятся пустыми. Не будет ничего, на чем можно было бы применить власть. Но поддержание существования “дикого иного”, даже в весьма ограниченном масштабе в природных резерватах (заповедниках, заказниках, национальных парках и т. д.) под управлением правительства все же закладывает семена подрыва имперского доминирования технологии.
Поэтому Бирч рекомендует, чтобы мы именно так и рассматривали дикую природу (где бы мы ее не находили) как “священное место”, действующее как “непримиримая противодействующая сила по отношению к инерции тотализирующей власти”. Дикая сущность проявляется повсюду: “обочины старых дорог, дикие участки в пригородных дворах, ящики с цветами в городских окнах, трещины в тротуаре…” А в моей жизни она проявляется в присутствии виргинских оленей на острове Файр. Моя решимость сохранить оленей в окрестностях моего поселка есть часть моего сопротивления тотальному доминированию технологического мира.
Это сопротивление основано и на еще более глубокой моральной решимости и убежденности: олени сами по себе также члены моего морального и природного сообщества. Олени и я – мы партнеры в продолжающейся борьбе за сохранение автономии, свободы и целостности. Это общее партнерство создает обязанности перед частью человечества сохранять и защищать природный мир. Это и есть ЗОВ ДЕБРЕЙ, ЗОВ ДИКОЙ ПРИРОДЫ – моральный призыв, моральное требование мира природы.
Мы все находимся под впечатлением мощи и размаха человеческих технологических достижений. Почему бы ни расширить эту мощь еще дальше, до тех пор, пока мы не будем контролировать все, и доминировать над всей природной вселенной? Этой коварной мечте о доминировании можно положить конец только путем уважения свободы и самоопределения (везде, где они существуют), путем признания истинного размаха и протяжения морального сообщества в мире природы.

12.03.2014   Рубрики: Идем в Европу-строим заповедность, Новости